«Белая стена»

Тишина на Чудском обманчива. Она не пустая, она густая. В тот день она была как мед — тягучая, нагретая до сорока жары, пропитанная запахом нагретой смолы от бортов и гниющего камыша. Мы лежали в тени самодельного тента на «Казанке-5», почтенной алюминиевой пенсионерке, и ловили судака на «кольцо».

Клевало редко, но метко. Раз в полчаса снасть оживала, срываясь с упора, и на борт шлепался узкий, полосатый хищник. Мы лениво перекидывались словами, пили теплую воду и загорали. Все, как в учебнике счастливой летней рыбалки.

Рулевым был Сергей, местный, с озера. Он почти не говорил, только курил, щурясь на горизонт. Его спокойствие было таким же естественным, как и само озеро. До того момента.

Я первым заметил странность. Солнце все еще палило, но на западе, где небо должно сливаться с водой в мареве, появилась резкая линия. Как будто кто-то провел ластиком по акварели, разделив мир на две части: наш, сизый и дымный, и чужой — молочно-белый, абсолютно матовый.
— Серёг, глянь, — ткнул я пальцем. — Это что, туман?
Сергей обернулся. И в его глазах, которые секунду назад дремали, мелькнула искорка чистого, животного адреналина. Он не сказал ни слова. Выбросил недокуренную «Беломор» за борт и рванул к мотору «Вихрю-30», который дремал на транце.

— Быстро! Все сматывать! — его голос был не криком, а сдавленным, металлическим шепотом, от которого похолодело внутри.
— Да у нас же клюёт! — попытался возразить Витька, мой напарник.
— Сейчас твою мать будет так клевать, что до берега не доплюнешь! — рявкнул Сергей, уже сдирая с борта основную леску «кольцовки». — Белая стена. У нас час. Может, меньше.

Мы засуетились, сбивая подсачек, путая снасти. Руки вдруг стали ватными. Я украдкой глянул на горизонт. Та белая линия стала шире. Это была уже не линия, а полоса. И она приближалась. Не плыла, а наступала, как фронт. Небо над ней исчезло. Была только белая, непроницаемая пелена от воды до небес.

«Вихрь» зачихал с третьей попытки. Мы рванули к берегу, который был отсюда километров восемь. Лодка, обычно резвая, будто увязла в той самой густой тишине. А белая стена росла. Теперь она занимала уже треть горизонта. Это не было похоже на шторм. Это было похоже на конец света. Тихий, стремительный и абсолютно беззвучный.

Физика началась через двадцать минут. Сначала пропал ветерок. Потом воздух стал тяжелым, как свинец. Потом сзади донесся звук — низкий, нарастающий гул, как от реактивного двигателя где-то за спиной. Это неслась стена ветра, несущая перед собой воду, взбитую в сплошную пену.

— Ложись на дно! Держись за банки! — заревел Сергей.

Первая волна ударила в корму не как вода, а как бетонная плита. «Казанку» швырнуло вперед, нос взмыл вверх. Холодная, пенистая вода окатила нас с головой. Лодка стала непослушной скорлупкой. Мотор взвыл на пределе, но нас не тащило — нас били. Следующая волна, еще выше, перехлестнула через борт. В трюме захлюпала вода.

Я видел берег. Он не приближался. Он уплывал, раскачиваясь в видоискателе моего панического зрения. Между нами и им уже ходили валы, темно-свинцовые, с гребнями бешеной пены. Каждый вал был выше предыдущего. Мы то взлетали на гребень, откуда на секунду видели адскую белую пустыню позади, то проваливались в яму, где не было видно ничего, кроме водяной стены.

Мотор начал давать перебои. Сергей, не отрываясь от румпеля, крикнул:
— Готовьтесь грести! Если заглохнет — конец!

Мы уже мысленно прощались. С женой, с детьми, с дурацкой рыбой в ведре. Витька что-то бормотал, крепко вцепившись в борт. И тогда Сергей, его взгляд, прилипший к чему-то впереди, вдруг прорезал:
— Баржа! К старой барже!

В метрах ста пятидесяти по левому борту из воды торчал ржавый, полузатопленный остов дебаркадера. Волны уже перекатывались через его палубу. Это был не спасательный круг. Это был последний шанс.

Сергей бросил лодку в безумный разворот, почти положив ее на бок. Волна, ударившая нас лагом, едва не перевернула «Казанку». Мы черпали воду касками, банками, руками. Мотор ревел, захлебываясь. И мы, отчаянно борясь со стихией, подползли к подветренной стороне баржи.

И тут случилось чудо. Тишина. Относительная. Свирепая стена ветра и волн проносилась над нами, но здесь, в мертвой зоне за ржавым железным бортом, была лишь крупная, злая зыбь. Мы стояли, цепляясь за скользкую ржавчину, трясясь от холода и выброса адреналина, и слушали, как озеро воет всего в десяти метрах от нас.

Мы просидели за баржей три часа. Пока стена не пронеслась дальше, на восток, оставив после себя взбаламученное, но уже не смертельное месиво. «Вихрь», прочихнувшись, завелся. До берега мы доползли на малых оборотах, молча, не веря, что живы.

На берегу Сергей, наконец, разговорился. Он смотрел на отступающую белую пелену и сказал:
— Видишь ее? Это и есть настоящее лицо озера. Оно не злое. Оно просто большое. И когда оно просыпается, ему всё равно, кто ты — рыба, птица или человек на «Казанке». Оно просто перевернёт тебя. Закон тут один: увидел белую полосу — забыл про рыбу, забыл про снасти. Беги. Потому что следующее, что ты увидишь, будет уже небо под ногами и воду над головой.

С той рыбалки я вынес одну снасть. Не удочку. Рефлекс. Теперь, едва завидев на горизонте тот странный, слишком четкий матовый край, я чувствую, как холодеют руки. И я знаю: рыбалка закончена. Даже если клюёт. Особенно если клюёт. Потому что озеро сначала дарит, а потом забирает. И между этими действиями — только час. Если повезет.